18 июня 1974 года ушел из жизни легендарный полководец, Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков.
Широко известно стихотворение Бродского, написанное на смерть Жукова. Поэт, о чем свидетельствует последняя строка, написал его на манер державинского «Снегиря», написанного, в свою очередь, на смерть Александра Суворова.
Таким образом Бродский поставил Суворова и Жукова на один уровень, как главных русских военачальников. Эту мысль поэта можно развить и дополнить. Суворов и Жуков — главные русские полководцы своих веков: XVIII и XX. С особенностями и различиями эпохи.
Кстати, другие параллели стихотворения тоже стоит воспринимать только в узком смысле, без распространения на всего Жукова, который лишь «блеском маневра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей». Трудно сказать, чем он еще похож на потомственного командующего и правителя Карфагена.
«Кончивший дни свои глухо в опале, как Велизарий или Помпей...» Да, но Помпей был сыном консула, высшего выборного лица Римской республики. Разве что Велизарий был бедного происхождения. Но, так как его быстро взяли в число телохранителей императора Юстина I, все же едва ли настолько простого, как Жуков, родившийся в семье деревенского сапожника и крестьянки.
Если вернуться к параллели с Суворовым, то Александр Васильевич добился грандиозных успехов, командуя армией в те времена, когда не только в России, но и во многих других странах она была игрушкой правительств или, по выражению Клаузевица, «кабинетов».
В нашей стране ее комплектовали рекрутским набором, призывая в вооруженные силы крошечную долю мужского населения, но зато на всю жизнь (с 1793 года — на 25 лет, что в те времена зачастую было одним и тем же). Рекруты, во многом из крепостных крестьян, меняли барина у себя дома на барина в воинской части: становым хребтом офицерского корпуса было потомственное дворянство. В том числе в этом, а не только в доблестях русского солдата, кроется секрет чудо-богатырей, легендарного «русского штыка, прорвавшегося сквозь Альпы». У офицеров того же блестяще образованного Суворова были десятилетия, чтобы выковать из почти поголовно неграмотных рекрутов едва ли не совершенных солдат. Закономерно, что воплощением непобедимости в таких кабинетных войнах стал скромный, заботившийся о солдатах, но все же аристократ.
Жуков покрыл себя неувядаемой славой в совсем других войнах, при которых вооруженные силы комплектовали путем всеобщей воинской повинности и ее высшей разновидности — всеобщей мобилизации. В противоположность кабинетным, эти войны, опять же по Клаузевицу, называются народными. Они напрямую затрагивают все слои населения, причем в XX веке, за счет развития средств связи и путей сообщения, намного сильнее, чем в его времена.
Практика показала, что в таких исполинских противостояниях, при безусловной важности таланта, образования и смелости, полководцу требуется быть на одной волне со своими солдатами, вчерашними обывателями. Быть по возможности из одной среды с ними. Их командно-начальствующим продолжением, товарищем командиром, даже товарищем маршалом, но уж никак не «вашим благородием», «превосходительством» или тем более «высокопревосходительством».
В России начала XX века люди, пытавшиеся вообще во всем походить на Суворова вовсе не в суворовских условиях, безоговорочно проиграли. Проиграли в том числе таким народным полководцам, как Жуков, по праву вставший на один уровень с Александром Васильевичем.
По крайней мере, вровень, ведь в 1915 году стартовые позиции у 19-летнего скорняка, призванного рядовым на мировую войну, были гораздо хуже, чем у Суворова, числившегося в лейб-гвардии с 12 лет и попавшего на свою первую войну, Семилетнюю, уже после 25 лет. И от суворовского полководческого мастерства не зависело само выживание русских и всей страны.
Потому тон стихотворения Бродского, более мажорный, чем у Державина, для Жукова подходит отлично.
Автор статьи: кандидат исторических наук, методист научно-методического отдела Музея Победы Дмитрий Кочетов
#мп
