96-летний ветеран Великой Отечественной войны, житель блокадного Ленинграда Эдуард Владимирович Смураго в интервью РИА «Победа РФ» рассказал о выживании, учебе и работе в блокадном городе, об эвакуации по Дороге жизни и о жизни после войны.
— Эдуард Владимирович, где вашу семью застала война?
Мы жили под Ленинградом в селе Гостилицы — это бывшее имение баронов Врангелей. Там находился совхоз «Красная Балтика», который выращивал продукцию для Балтийского флота. Отец работал в администрации совхоза. Он уже был участником трех войн: Первой мировой, Гражданской и Финской. В 1941-м я окончил 5 классов и поступил на работу — нужно было помогать родителям. Я пас свиней. 22 июня началась война, отец ушел на фронт на третий день войны. Он имел звание старшего политрука. Сказал мне: «Сынок, ты остаешься за старшего». А у меня кто? Мама и младший брат, которому было 4,5 года. Мы, подростки, помогали фронту. Руководство совхоза поручило нам собирать бутылки. Мы их собирали, мыли. Для чего? Потом их наполняли горючей жидкостью, так называемым коктейлем Молотова. Затем нам поручили проверять местность, сказали: если видите кого-то постороннего — сообщайте. Ну, мы проверяли, докладывали. А в конце августа немцы уже подходили к нашей местности, нам было предложено эвакуироваться. Мы с мамой и братом переехали в Ориенбаум, сели в поезд, и вдруг пришли наши родственники и стали нас уговаривать. Куда, говорят, вы поедете, не сдадут ни Ориенбаум, ни Ленинград. Мы вышли из поезда и таким образом спасли свою судьбу.
— И что случилось, поезд попал под бомбежку?
Да. Эшелон шел ночью, и под станцией Мга его разбомбили. Ну а мы в Ориенбауме прожили до середины октября. Уже Ленинград был в блокаде, Ориенбаум тоже в блокаде. Пароходом нам предложили выехать в Ленинград, оттуда было возможно эвакуироваться. Мы ночью на пароходе переплыли по Финскому заливу. 19 октября мы уже были в Ленинграде. Приехали к родственникам, к маминой сестре. Она рассказала, что папа, раненный, лежит в госпитале в Ленинграде. Вот так вся наша семья оказалась в блокадном городе. Нас зарегистрировали, мы получили продовольственные карточки. Я записался в отряд местной противовоздушной обороны. Дежурил на чердаках, крутил ручку сирены. Когда объявляли воздушную тревогу, мы сопровождали жителей в бомбоубежища. Вот таким образом мы прожили у родственников до 20 декабря. Уже транспорт не работал, воды не было, электричества не было. Все ножками. Потом нам с мамой и братом выделили комнату в Куйбышевском районе Ленинграда. Комната находилась по адресу: улица Рубинштейна, дом 27, квартира 91. И эта комната нас очень выручила. Там были и постельные принадлежности, и хозяйственные, и самое главное — пила и топор. Время было очень суровое, сами понимаете, как нам все это пригодилось.
— Расскажите, пожалуйста, как вы выживали…
Сложно было, очень сложно. Ну, 125 грамм хлеба на человека… В питание шло все. Но нам все время что-то помогало. У нас папа не курил. Когда я приходил к нему в госпиталь, он отдавал мне положенные ему папиросы. А папиросы в то время — это валюта. Мы купили на них печурку — буржуйку. Но как топить? Пошел на разведку, в подвале дома нашел части деревянного забора. Дощечку отжимал, приносил в комнату, рубил полосочки. И таким образом обеспечили себя.
— То есть по завету отца вы взяли на себя заботу о брате с мамой. А сколько вам было лет на тот момент?
Я родился 11 февраля 1929 года. Мне было полных 12 лет… Теперь — вода. Привязывал к санкам большую шестилитровую кастрюлю, бидончик. Недалеко от нашего дома находилась река Фонтанка. Я спускался под горку на речку и наливал воду. На то, чтобы набрать и привезти воду, у меня уходило порядка трех часов.
— За время блокады вы, ваш брат, мама болели? Простужались?
Вы знаете, не болели. Даже с желудком все было нормально. Был случай, мама на кузнечном рынке купила ремешок от конской сбруи. Свиной ремешок, но вонял дегтем. Так мама его вымачивала долго, вываривала. И мы потом пили такой бульон. Ничего, проглотили. В питание шло все. После того как Дорога жизни открылась, немножко улучшилось состояние. Уже в декабре норма хлеба поднялась до 200 грамм, а 25 января — до 250 грамм. Особенно я запомнил, когда 11 февраля 1942 года по репродуктору сообщили: «Дорогие ленинградцы, сегодняшняя норма дня хлеба — 300 грамм». Я вскакиваю, быстро бегу за хлебом. И на нас троих это уже, знаете, не кусочки, а 900 грамм. Это был праздник! Помню, мы с братом лепили из мякоти маленькие шарики, прилепляли их к печке, хлеб поджаривался. Мы его потом солью посыплем, кипяточку себе нальем, — вот и наслаждались.
— Вы входили в отряд противовоздушной обороны, заботились о дровах, воде. А в школу ходили?
Да, и в школу бегал. Когда мы пришли в школу, то сдали свои карточки. В школе было налажено трехразовое горячее питание. Нам давали даже манную кашу. Мы вылизывали тарелки. Между обедом и ужином мы с мальчишками делали военную продукцию, помогали фронту. Например, мы обрабатывали заготовки топорищ — стругали, пилили. Изготавливали воздушные змеи: реечки соединяли, покрывали перкалью, а к хвостам приклеивали карманы для агитационных листовок. Когда ветер дул в немецкую сторону, в змеи закладывали листовки и направляли их на немецкие позиции.
— Эдуард Владимирович, какое самое тяжелое воспоминание осталось в вашей памяти за время, пережитое в блокаде?
Были разные трагические случаи. Один раз мы возвращались в школу на ужин после изготовления военной продукции. Опаздывали. Подходим к школе и видим, что около нее стоят три санитарные машины. Подходим ближе и видим, как маленьких детей выносят из школы… Оказалось, что снаряд большой мощности попал в дом рядом с нашей школой. А наша столовая находилась в полуподвальном помещении. Взрывной волной выбило стекла, рамы, осколками поранило много детей.
— А когда вы эвакуировались из Ленинграда?
В конце июля 42-го года мы были эвакуированы из Ленинграда. То есть в блокаде мы были 330 дней. Папу выписали из госпиталя, и нам предложили выехать. (Отец был комиссован по ранению.) Мы поездом доехали до станции Ладога. Потом машина довезла нас до пристани, мы сели на пароход. Темной ночью (на Ладоге был шторм, и это спасло нас от бомбежки) на пароходе мы перебрались на другую сторону. Ну а дальше — эшелоном на Урал, до Пермского края. Нас очень хорошо встретили жители. Так мы там и остались, там похоронены родители. В 1948 году я окончил школу и поступил в Ленинградский горный институт, окончил его в 53-м году. После окончания меня направили в Москву. Я работал в Московской области в Институте обогащения твердого топлива и минерального сырья. 10 лет проработал в Донбассе: в Краснодоне, Луганске, Горловке, Донецке. (Когда началась специальная военная операция, для меня это было очень тяжело.) Работал в Венгрии, в Чехословакии, в Монголии — в геологической разведке.
— Несмотря на пережитые испытания, вы смогли получить высшее образование и состояться в профессии. Эдуард Владимирович, как часто вы общаетесь с молодежью, делитесь с ними пережитым?
С 1990 года я на пенсии и принимаю участие в воспитании молодого поколения. Я уже 30 лет занимаю должность председателя патриотической комиссии Московской общественной организации ветеранов Великой Отечественной войны — жителей блокадного Ленинграда города Москвы. Мой труд оценили, в прошлом году мне присвоили звание почетного жителя Тверского района города Москвы.
— В Музее Победы вы приняли участие в акции «Мы помним» и вместе с другими ветеранами возложили цветы к скульптуре «Скорбь» в память о погибших в Великой Отечественной войне. Как вы оцениваете современный Музей Победы?
Музей Победы, я считаю, исключительный музей. Он все время дополняется, обновляется. В экспозициях технически все сделано на высшем уровне. Музей Победы сегодня — это, конечно, центр воспитания нашей молодежи.
#мп
